|
Вместо
вечернего кино, «на десерт», офицеры в Чечне
истязают людей
Человек не
чувствует чужой боли — так начинаются
войны.
Человек
счастлив при виде чужой боли — так войны
продолжаются.
Сегодня в Чечне
происходит именно это. Массовые, сотнями и
тысячами, исчезновения людей, пытки и
расправы — вот главная здешняя «эпидемия»
последнего времени. У нее, естественно,
целый список объяснений, аргументов,
поводов и причин. Однако основная — ничем
не ограниченное, махновское всевластие
военных в «зоне борьбы с международным
терроризмом» и удовольствие, которое
испытывают многие из них, мучая беззащитных
людей. Дальше — одна современная чеченская
трагедия. Рядовая и тривиальная — и в этом
ее ужас. Место действия — мы, и, значит, уже
нет никакой возможности списать на что-то
далекое — НКВД, Берия, Сталин...
...Старик сидел на табуретке, съежившись,
и был похож на воробья, забитого стаей ворон,
но пока еще живого. Подбирая ноги все выше к
груди и превращаясь почти в комок, ронял
слова медленно, будто трудился над
приговором:
—
Тридцать пять лет я убеждал своих учеников,
что мы живем в лучшей стране мира. Я
гордился. Я женился на русской. А сейчас? Я —
беглец из Чечни. Меня презирают в Иванове. И
я теперь считаю, что русских с оружием надо
убивать...
—
Вы? И убивать?
Мы знакомы уже целый год. Прошлым летом, в
июле, старик подолгу просиживал на
ступеньках аптеки в Гудермесе — там был
предвыборный штаб ныне депутата Госдумы
Аслаханова — в надежде на помощь: его,
бывшего сельского учителя, на пенсии
выстроившего ферму, с приходом новой, «русской»,
власти затаскали по МВД и ФСБ, нагло вымогая
взятку как раз за эту ферму. Ошарашенный,
старик показывал свои мозоли больше
суставов и, все еще веря, что это аргумент,
говорил: «Работай, как я, и у тебя все будет...»
И добавлял: «Я — мусульманин. Оружие в руки
не беру. Нельзя. А мне говорят: «Твоя ферма
для боевиков построена...» И вот июнь 2001 года.
Теперь, чтобы поговорить, мы прячемся в
квартирке на окраине города Иваново. Кроме
старика, в комнате его сын Шамиль, молодой
рослый мужчина — бледный, минорный и
раздумчиво-тихий, как бывает с
тяжелобольными, утратившими надежду.
Прошлым
летом за старика заступились многие
влиятельные граждане мира сего, и федералы
от него отстали, но, выждав паузу, выместили
свое зло на сыне, применив к нему ту меру
наказания, которую у нас с легкостью
называют «адресной зачисткой», совершенно
не понимая, что это такое. Шамиля «вычистили»
из дома в селении Курчалой 7 января 2001 года.
Пришли люди в масках и увели.
—
Меня долго куда-то везли, бросили в яму, а
потом много ночей пытали. Вот и все, —
говорит Шамиль и без души, и без боли. —
Брали на пытки. Как приедут с зачисток, час-полтора
пройдет — и меня из ямы тащат. Первые две-три
ночи пытали контрактники, потом я перешел к
офицерам — в палатку, оборудованную под
спортзал. Офицеры пытали с пристрастием —
палатка с контрактниками показалась мне
сказкой... У офицеров был
патологоанатомический набор — щипцы,
скальпели, пила для ампутации... Все — в
кожаной сумке. Они подвязывали меня за ноги
на спортивную перекладину, вниз головой.
Сначала щипцами пальцы ног и рук дробили,
ими же хватали язык, зубы, ногти... Шило под
ногти загоняют. Потом один рацпредложение
внес: «Давайте ему развяжем глаза, чтобы
видеть ужас в его глазах». Так я сумку с
набором увидел.
...Шамиль
говорит, а я и не знаю, как реагировать: не
может ведь быть, чтобы офицеры — щипцами...
Язык, шило... Мы с этими людьми, по рассказу,
ровесники, значит, в соседние школы ходили,
одни фильмы про фашистов смотрели... А
старик все не плачет — и это мне тоже очень
странно, отец все же. Замер и не шевелится на
своей табуретке. Будто надгробие самому
себе...
—
Щетина у меня тогда уже большая была — так
они зажигалкой ее жгли, спалили губы и кожу
вокруг рта. Я и очнулся от боли. Слышу: «Нормально,
не притворяется». Взяли ведро воды и давай
отливать. Выльют ведро, приду в себя — опять
подвесят... Потом руки отдавили каблуками...
—
Как это?
— Сказали: положить руки ладонями вниз на
какую-то железяку. И бегали по ним. Когда я
уже несколько раз терял сознание, стали
делать уколы в перепонки между пальцами. С
тех пор пальцы онемевшие. Говорили: «Курок
ты больше не будешь нажимать».
—
Так чего же они хотели? Какие вопросы
задавали?
—
Говорили: «Ах ты, тракторист, как с нашими
делал? Так?» Водкой голову обольют, пакет на
голову — и душат. Током, естественно, пытали.
—
У офицеров было приспособление для пыток
током?
—
Мне не разрешали снимать повязку с глаз.
Знаю, что прибор шумит, когда бьет током. А
они водят проводами по голове, облитой
водкой, — чтобы побольнее. Потом тычут
проводами в другие части тела... Повторяли: «Будешь
молчать — будешь мучаться».
—
Значит, какую-то информацию от вас все-таки
требовали?
—
Да. «Назови людей в селе, у кого есть «бабки»,
«капуста». Доллары то есть.
...Пока
Шамиля пытали, семья старика бегала по
Чечне. Так сегодня делают все семьи, откуда
федералы кого-то «адресно зачистили»:
бродят ежедневно от Ханкалы до Гудермеса,
через все КПП всех дислоцированных тут
воинских частей. С одним вопросом: не у вас
ли?.. И с одним предложением: что хотите за
весточку?.. Рядом с семьей старика на тех же
КПП стояли родные других таких же бесследно
сгинувших курчалоевцев — из одного их села
только 7 января увели 16 человек без всяких
обвинений, ордеров и санкций... Куда увели?
Почему?.. И эти толпы у КПП — их-то как теперь
называть? Опять — ЧСИРы!.. И все это —
ренессанс скорбных очередей 30-х — в Кресты
да в Бутырки?..
Если
у вас еще есть сомнения в корректности
такой исторической параллели, то напрасно.
А отличие 2001-го от 1937-го только одно:
коммерческая основа. И трупы (это убитые
федералами), и живые души (это чудом
уцелевшие) сегодня в Чечне покупаются и
продаются — для этого между военными и
семьями исчезнувших безостановочно снуют
посредники-чеченцы. «Шакалы» и «твари» —
зовут их в чеченских городах и селах. Но
пользуются.
Посредники
донесли старику, что Шамиль — на «горе», а
хуже этого ничего не может быть. «Горой» в
Чечне именуют одну из самых зловещих
территорий — холмы между селениями Аллерой,
Новогрозненский и Бачи-Юрт, где
располагается сводный мобильный отряд,
включающий 33-ю бригаду внутренних войск,
спецподразделения ГРУ, части Минобороны и
Минюста. В Чечне уверены: увезенный на «гору»
исчезает с лица земли, выбравшиеся с «горы»
— инвалиды и долго не живут...
–
Прошло почти двадцать ночей, и я уже был
весь обмороженный, — продолжает Шамиль. —
После пыток, всего в крови и мокрого, меня
возвращали в ямы. А ведь мороз. Первая «моя»
яма была еще ничего — высотой метра три, с
нишей: свернешься там, и теплее. Потом
перевели в яму пошире и без ниши. Я очень
мерз. От щипцов ноги уже гнили, раздулись,
руки вспухли. Вонь от гниения даже в яме
была ужасной. Шесть суток я не садился, не
ложился и не спал — боялся, умру во сне от
холода. Галлюцинации преследовали. Как-то
меня привели в палатку-спортзал, обмотали
веревкой горло, подвесили — и быстро
веревку отпустили. Я понял: послабление.
Позвали медбрата, и тот перевязал мои раны.
И потом, в яме, я бинты разматывал и
наворачивал себе на ночь на уши, чтобы не
мерзнуть, и на ступни вместо носков. Как-то
утром меня вытащили из ямы — я сам уже не
мог, под мышки втащили в БТР. Подумал: сейчас
прикончат. Ехали минут двадцать.
Остановились. Выволокли, поставили на
колени, и офицер тихо сказал на ухо: «Мы тебя
отпускаем. Через десять минут можешь
двигаться». БТР завелся, и я поверил, что
меня не убьют. Я был в кювете. Рядом —
асфальт. Я вылез на дорогу, две машины не
остановились, третья подобрала. Оказалось,
это граница с Дагестаном и двадцать первая
ночь после ареста.
Люди,
сжалившиеся над Шамилем, привезли его к
себе в дом — в больницу побоялись. Сначала
он был без сознания, а когда очнулся,
спросили: «Ты кто?» Шамиль назвал адрес —
так старик узнал, что сын жив. Месяц
выхаживали, а потом, прилагая все книжные
знания о конспирации, переправили в Иваново.
Пыточная эпопея закончилась, ее сменила
больничная — Шамилю предстоят долгие годы
борьбы с приобретенной инвалидностью.
—
Нам повезло. — Старик подводит черту, но
верит ли он действительно в везение, не знаю.
—
Из тех, кого забирали из Курчалоя в ту
зачистку, многие сгинули. Родственники до
сих пор ищут Умара Аслахаджиева, Нур-Магомеда
Бамбатгириева, Турпал-Али Наибова. Пишут
заявления, караулят прокуроров... И ничего.
—
А рядом с вашей ямой были на «горе» другие? С
людьми?
—
Да, — отвечает Шамиль. — Я слышал, как
приезжали БТРы и солдаты весело кричали: «Принимай
груз «200»! «Грузом «200» там называют
чеченцев.
Старик
смотрит в пол. Он затравлен. И наступает
время приговора. Всему — и своей жизни, и
нашей:
—
Я ни одного русского не убил. Я отрицал
оружие. Но если бы я был сейчас главой
чеченского племени, то сказал бы так: «Все
идите домой. Берите в руки, у кого что есть —
вилы, лопаты, автоматы. И УБИВАЙТЕ ВСЕХ
РУССКИХ С ОРУЖИЕМ... Это не армия. Терпение
закончилось».
Середина
2001 года. Финиширует второй год войны.Чеченский
кризис получил формалиновую инъекцию
стойкой неуправляемости: армия делает все,
что хочет, и никакой президент той «горе» не
указ. Упущен шанс воздействовать и на
тысячи пострадавших от зачисток семей —
они уже не могут не мстить, поставьте себя
на их место. И это наш крах — слишком многим
хочется крови.
Рецепт
выживания? Закон! Немедленный запрет на все
зачистки — задержания лишь по санкциям
прокуратуры, и никак иначе. Самый скорый
вывод войск. Но не в свои гарнизоны — только
не это! А на длительную реабилитацию силами
лучших психиатров со всего света.
А
для поддержания порядка в Чечне — введение
международного миротворческого
контингента. И не надо рвать волосы на
голове — черт не так страшен, как его малюют
наши «патриоты», зато ситуация слишком
серьезная, чтобы отказаться от любого шанса
на спасение.
|
