|
Вот
и он, почти что конец нашего Старого Света,
того, где и мы пытаемся жить. Очень высокий
берег над черно-тяжелым норвежским фиордом,
а по фиордовой той горе ползет вверх
городок. Небольшой, уютный, чудный. И,
кажется, несколько беззаботный. Называется
он Молде. В Молде — никакие уже не моря и
озера, тут царствует сам великий
Атлантический океан. Сядь на корабль — и
приплывешь в Америку, и это значит: вся
планета иллюзорно близка и под рукой. В
отечественных пределах о существовании
Молде мало кто подозревает. Уверена в этом.
Однако... Не все так просто с Молде. Именно
тут есть люди, вся судьба которых оказалась
полностью зависящей от России и всего, что
там творится
На
высоком берегу — городское кладбище.
Аккуратно, тихо, скорбно. И страшно, как на
всяком кладбище, где навечно и бесповоротно
встречаются жизнь и смерть, оставляя на
память о когда-то живой и мятущейся
человеческой душе всего лишь могильную
плиту. Красными розами укутываю землю у
строгого серого скандинавского камня на
самой верхней кладбищенской точке,
обращенной к океану. В бесконечную
Атлантику смотрят выбитые на камне слова.
Написано так: «DOD TSJETSJENIA. 17.12.1996»
Это
значит: «УМЕРЛА В ЧЕЧНЕ»...
Ингеборг Фосс, 42-летняя норвежская
медсестра, жившая в Молде и уехавшая из него,
тихого и приатлантического, 4 декабря 1996
года, погибла в чеченском селении Старые
Атаги 17-го, на 10-й день пребывания в миссии
Красного Креста, в госпитале, обустроенном
там, вместе еще с пятью медсестрами и
врачами, трое из которых были норвежцами.
— Ингеборг позвонила мне из Чечни два раза,
— рассказывает Сигрид Фосс, 82-летняя мать
Ингеборг. — Говорила, что очень страшно.
— Вы просили ее вернуться? Вы отговаривали
ее? Вы требовали, наконец, этого? Как мать?
— Нет, — отвечает Сигрид. — Это был ее путь.
Коротко, ясно, без обид. Но какая же
чувственная россыпь в душе этой женщины,
искромсанной морщинами.
И
любовь к дочери, и плач по ней, и все-таки
гордость за то, что Ингеборг ради чужих, но
больных людей оказалась столь отчаянной, и,
естественно, боль невозвратной потери...
Еще задолго до Чечни Ингеборг связала свою
судьбу с Красным Крестом. Работала в
Никарагуа, Пакистане... Правда, когда
Красный Крест предложил ей контракт в
Боснии, она вдруг отказалась. Сказала: «У
меня старая мать. Я не могу». А вот в Чечню
взяла да и поехала — в Красном Кресте ее
почему-то уверили, что не так страшен черт,
как его малюют, и все будет в порядке. Сигрид
постоянно хватает свои седые пряди, летящие
вслед за сильным ветром, неожиданно
поднявшемся на вершине фиордовой горы, где
находится кладбище, и еле сдерживает слезы.
Ее глаза краснеют, веки тяжелеют... Тогда она
садится на корточки и кладет руку на карюю
фиордовую землю у камня Ингеборг.
Подержится за землю пару минут и опять
хватает волосы, и рука тащит седую челку
вверх, прочь с глаз, назло ветру.
Кажется,
один лишь этот жест только и помогает ей
собраться с последними силами. Немолодые
норвежки, говорят тут, не плачут — не
принято. Они крепкие, сильные, привычные к
страданиям, и слезы из них обычно не выжмешь.
Они пережили Вторую мировую — в Норвегии
была лихая оккупация, с партизанами,
Сопротивлением, боями и потерями.
Большинство из них жили потом в сильной
нищете и голоде, и лишь под их пожилые годы
страна разбогатела, окружив их сносными
домами престарелых и хорошими пенсиями...
Сигрид — одна из таких норвежек. Она, это
видно, тоже очень сильный человек, как
всякий, кто живет на ветрах и на море и
привык навсегда провожать туда своих
родных.
Сигрид понимает, о чем может думать каждый,
когда стоит рядом с ней на кладбище.
—
Да, утрата дочери состарила меня лет на
десять, — кивает она, явно переламывая
комок в горле, чтобы продолжить нехитрый
рассказ о своей семье. Всю жизнь Сигрид
учительствовала, преподавая норвежский и
английский в школах. И воспитывала, конечно,
собственных детей. А вот муж был врачом.
Сначала Сигрид потеряла его, чуть позже —
дочь, решившую идти по пути отца.
Дальше Сигрид протягивает красивую бумагу
— это указ президента Аслана Масхадова № 589
от 11.12.1997 о награждении Ингеборг высшим
орденом Чеченской Республики...
И это все?.. И это все, что посмертно ей,
старой Сигрид, осталось от дочери. Указ да
могила.
— У вас есть обида на Россию?
— Нет. Мои претензии — к Красному Кресту.
Сигрид Фосс говорит, что, по ее мнению, у
организации, сотрудницей которой погибла
ее дочь, были слишком большие амбиции.
—
В то время, между двумя чеченскими войнами,
Красный Крест хотел устроить больницу в
пику обстоятельствам: «Вот мы! Можем все там
сделать, когда другие не могут! Русские
боятся, чеченцы не в состоянии...» От этих
амбиций и Ингеборг уверяли, что большой
опасности нет. Тогда как смертельная
опасность была... Это позже подтвердил чудом
уцелевший врач-норвежец, который
сопровождал до Молде носилки с телом
Ингеборг.
— Носилки? Не гроб?
— Именно так.
97-й
и 98-й годы прошли у Сигрид в первом шоке
утраты. А дальше захотелось ясности. Но
постепенно все стало складываться странно,
не по-людски: мало того, что жизнь Ингеборг
оборвалась, у Сигрид не оказалось права из-за
всего творящегося в Чечне и России узнать,
кто же конкретный виноват в
преждевременной трагической гибели дочери.
Что остается людям от их детей, не
переживших их? Когда невозможно ничего
повернуть вспять, должно остаться хотя бы
знание, что случилось. Сигрид Фосс так и не
знает, ведется ли следствие по делу об
убийстве ее дочери в селении Старые Атаги.
Есть ли продвижение? И куда?
Ее
забыли все. Россия — потому что дочь
помогала чеченскому населению выживать, а
это сейчас в России немодно. Чечня — потому
что Чечне не до этого, самой бы выжить...
— Два года назад был звонок из министерства
иностранных дел Норвегии. Мне сказали, что
ничего не известно. Им даже неизвестно,
ведется ли в России следствие. И кем? Я не
могла понять, с кем наш МИД контактирует в
Москве по делу об убийстве в Старых Атагах.
Все то же самое — из Красного Креста. Год
назад прислали письмо, что ничего нового
нет... Вы — первая из России, которая
вспомнила об Ингеборг за пять лет, пришла на
могилу...
— А из Норвегии?
— Из Норвегии — тоже.
«DOD
SJETSJENIA»... Норвегия, Молде, Россия... Мы
прощаемся с Сигрид Фосс. Вы все равно
считаете, что мир огромен? И если полыхает в
одном месте, это не отзывается в другом, и
есть шанс отсидеться на своей тихой веранде
с глупыми петуньями в обнимку?..
Беда наших дней в том, что эту простейшую и
древнейшую истину приходится сегодня
доказывать, будто она родилась только что.
Ни скромная могила в Молде, ни тысячи могил
на территории Чечни не всколыхнули Европу.
Европа продолжает спать, будто и не идет на
ее территории война вот уже 23 месяца подряд.
Будто расстояние от Чечни до той же
Норвегии — как до Антарктиды.
Тем
не менее Чечня — такая же полноправная
часть Старого Света, как все остальные ее
территории. Господин Крузе, корреспондент
Норвежской государственной
телерадиокомпании, долгое время
проработавший в нашей стране, с удивлением
заметил в нашем разговоре нечто вроде: «Но
Россия — особое место в Европе. Тут нельзя
применять обычные рамки. И военные
преступники в России — не очень военные
преступники... И нынешняя судьба Милошевича
вряд ли подходит для тех, кто руководит
Россией, — в связи с ее духовным величием и
физическими масштабами...»
Увы, это слишком характерная позиция для
среднестатистического европейца:
Россия
сегодня выделена в некую «особую
территорию», на которой, с молчаливого
согласия глав европейских государств,
Европарламента, Совета Европы и ОБСЕ,
вместе взятых, как бы дозволено жить по
законам, по которым вся остальная часть
европейского континента не живет и даже в
страшном сне не предполагает оказаться.
Поэтому пришлось показать господину Крузе
зубы: почему, собственно, вы считаете, что
чеченская женщина достойна того, чтобы быть
уничтоженной просто так, от дурного
настроения проходящих мимо военных, а уж
тем более без предъявления каких-либо
обвинений?
А
норвежская, или шведская, или бельгийка —
нет? Чем француженка отличается от чеченки?
Или от русской, которая «великодержавная»?
Конечно, ничем. Но вопросы, подобные этим,
очень многих в Норвегии неожиданно
поставили в тупик. С одной стороны, вроде бы
ответ ясен: да ничем. С другой — как-то не
очень складывается, хочется и с Путиным не
ссориться, и физиономию цивилизованности
соблюсти... Все разговоры, встречи, интервью
— в министерстве иностранных дел Норвегии,
с журналистами, в Нобелевском институте в
Осло, с будущим премьер-министром
господином Бондевиком, даже в норвежском
Доме прав человека (действительно, это дом в
Осло, где под одной крышей собраны
большинство практикующих тут
правозащитных организаций) — только
убеждали в том, что и так стало понятно:
Европа
не желает бороться с войной в Чечне, Европа
погрязла в двойном стандарте понимания
прав человека. Когда один стандарт,
дистиллированный, красивый, цивилизованно-опрятный
и понятный, — это для всей Европы. Другой, не
слишком чистый и дистиллированный, — для
России, где всего десятилетие от рождества
демократии. И пустота, отсутствие какого-либо
стандарта — для Чечни, мятежного анклава.
Европа фактически смирилась с
существованием территории, где можно
безнаказанно беспредельничать. И война,
которая там идет, вроде бы не касается
европейцев.
Нет
особых протестов, нет бойкотов в отношении
российских официальных лиц, и то, что
абсолютно недопустимо для Европы —
убийства, внесудебные казни и
преследования и, более того, коллективная
ответственность одной отдельно взятой
нации за деяния некоторых ее членов, —
получается, все это вполне подходит России
и Чечне... И поэтому то, что вот уже почти два
года творится на Северном Кавказе под
именем «контртеррористической операции»,
не вводит большинство в шок. Опасное, между
прочим, занятие — все эти двойные стандарты.
Особенно для Европы. Ведь это все было.
И
никуда не сплыло. Был 33-й год, был фюрер «новой
Германии», законно избранный тоже. Была
испуганная его речами Европа, но до поры до
времени не замечавшая ради собственного
благополучия и приятного утреннего кофе.
Были две нации, тогда, с попустительства той
же Европы, превращенные в коллективно
ответственных за деяния отдельных ее
членов, — имею в виду евреев и цыган... И что
же дальше? Дальше в истории был
45-й год. Миллионы убитых, миллионы сожженных
в крематориях, и Европа, лежащая в руинах. А
все начиналось просто... Один отдельно
взятый гражданин с проблемами личного
характера всего лишь решил, что одна нация
— великая, а другие — не совсем, а некоторые
из них и вовсе подлежат уничтожению...
Вы
скажете, теперь не совсем так? И Кремль
иногда дает чеченцам ордена и медали и даже
выдвигает некоторых из них на первые роли и
что-то для них делает?..
Да, и Гитлер все это делал — показательно,
для Европы. Были «хорошие» евреи, время от
времени возникали «честные» цыгане,
появлялись «цивилизованные» славяне...
Чтобы Европа не волновалась, не дергалась
до времени — и Европа делала вид, что верила...
Что впоследствии не спасло многочисленных
мужчин, женщин и детей от смерти от рук «великих»...
Вернемся
в сейчас. Двойной стандарт, выбранный
Европой в отношении Чечни, однако же,
медленно заползает и жизнь самой Европы. За
что отдала жизнь Ингеборг Фосс? Почему и в
Европе, и в Норвегии, в ОБСЕ и
Европарламенте и т.д. никому нет никакого
дела до того, что старая мать-норвежка
ничего не знает о смерти своей дочери, и
расследование о гибели шестерых врачей и
медсестер в Старых Атагах никуда не
двигается? Вообще никуда? А это подтвердили
в Генеральной прокуратуре России?..
Так
что это — современная европейская мораль?
Самообман для одних, которые хотят, чтобы
она была? И некое удобство жизни для других,
которые хотят, чтобы ее не существовало, —
дабы не мешала общеевропейскому братанию
сильных мира сего с целью подавления слабых
мира сего?
В России — страсть войны. В Европе —
вялость реакций. Вот и результат. Ингеборг
Фосс была молодой норвежкой. И погибла в
Чечне. И теперь Сигрид Фосс, старая
норвежская мама, одинока на этом свете.
Точно так же, как Айшат Джабраилова из
Гудермеса, потерявшая во второй чеченской
молотилке и мужа, и сыновей. Как и Людмила
Сысуева из Тюменской области, получившая
похоронку на единственного сына и вдогонку
— запаянный цинковый гроб и не знающая,
куда теперь кинуться... Мы — рядом, мы все
еще рядом. От Осло до Москвы — два часа лету.
От Москвы до Чечни — еще два. Европа такая
крошечная.
Но
политики нынешнего поколения, которые
вокруг нас и которым мы же дали право
возвыситься над нами, они покинули нас. Ради
себя. Не ради Европы. ...Прощаясь, Сигрид Фосс
сказала так: «То, что вспомнили Ингеборг,
вернуло мне несколько лет жизни». И
Атлантика за нашей спиной, почему-то
разволновавшись, зарыдала, подражая чайкам...
— Людям надо давать ответы на главные
вопросы, их интересующие, пока они живы, —
добавила Сигрид. — Это, быть может, самое
важное, что могут те, от которых зависит
этот ответ.
|
